С удивлением глядя на то, как незваный гость пытается встать на задние лапы, Йеннифэр думала ровно об этом — видать, не все коты падают на лапы, конкретно этот явно пару раз шмякнулся с забора или дерева головой вниз. Чего хотел, что пытался сделать? Кто бы мог подумать, что в этой маленькой голове происходит
. . .

The Witcher: Pyres of Novigrad

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Witcher: Pyres of Novigrad » Библиотека в Оксенфурте » [1265] On your knees!


[1265] On your knees!

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/N8I78PX.png

Дата и место: 1265 год, разорённое поселение где-то в Темерии

Участники: Ves, Isengrim Faoiltiarna

Сюжет эпизода:
Отряд скоя’таэлей, взявший Вэс в плен, месяцами таскает её за собой на потеху их командиру,
который не упускает случая позабавиться над строптивой dh’oine и уж тем более продемонстрировать свою игрушку старому знакомому.
Забывая о том, что белки — не единственные, кто рьяно готов биться за свою свободу.

Отредактировано Ves (2020-01-19 16:50:20)

+2

2

Смачный шлепок разносится по округе, когда очередная пощёчина хлещет Вэс по лицу, заставляя против воли отвернуться. Светлая чёлка лезет ей в глаза, колет слипшимися прядями, мешая разглядеть фигуру, что возвышается перед ней, и девушка больше не делает попыток гордо выпрямиться: только косится на своего обидчика со злобой, яростью и рабской ненавистью, коптящейся внутри неё уже не первый месяц. Но ничего больше не говорит: Вэс уже научена молчать, научена в ответ лишь скалиться, не унимая бешенства и ядовитого презрения во взгляде, но сглатывая боль в строгом молчании. За свой острый язык ей приходилось платить сторицей, и здесь, в плену скоя’таэлей, она больше не лезет на рожон, пока может терпеть.
Пощёчина, полученная ею, служит только настойчивым напоминанием. Скажет в ответ хоть слово — будет в десятки раз больнее.
— Я велел тебе не отворачиваться, dh’oine, — хрипит командир белок, хватая Вэс рукой за подбородок и заставляя поднять голову.
Победная усмешка торжества, сиявшая на его лице всякий раз, когда они с успехом разоряли новое, пускай даже самое крошечное селение, не сходит с его острого треугольного лица и сейчас, когда он с довольным оскалом любуется сжатой в его тисках Вэс. На её скуле, чуть ниже левого глаза, уже налился синевой большой свежий синяк, и эльф, огладив женскую щёку большим пальцем, задумчиво и с силой давит на него, ожидая, что девушка от боли будет морщиться. Но та лишь дёргает углами рта и всё смотрит в упор с уже привычным отвращением, отказывая скоя’таэлю в очередном маленьком поводе для радости.
Ему нравилось, с какой неугасимой ненавистью Вэс смотрела на него, когда он снова затевал свою игру. По крайней мере, так поняла она сама, заметив, что её яростное сопротивление лишь наполняет его бо́льшим наслаждением. Он так любит ломать, крутить ей руки, с лёгкостью подминая под себя, любит, когда она беспомощно под ним дёргается, мечется, силясь вырваться, и, чем отчаяннее она борется, тем крепче он сжимает ей глотку, с садистским наслаждением чувствуя кожей дикий пульс. Он так любит, когда она пытается смирить ярость, ему назло изображая покорность, но не может скрыть от него коробящего омерзения, даже сейчас заметного в её глазах.
Единственное, что омрачает его нынешнее торжество, — досадный факт того, что тот синяк поставлен не его рукой.
— Смотри сюда. Смотри, — велит он ей, грубой мозолистой рукой поворачивая её голову влево. Туда, где, пнув ободранную кричащую женщину в спину, эльфы ставят последних оставшихся в деревеньке людей на колени, занося над ними ножи. — Навевает воспоминания, правда?
Да, навевает. Нечто подобное Вэс уже неоднократно наблюдала, но ярче всех помнила казнь своей семьи. Когда беличий выродок, стискивавший сейчас её лицо, размашисто и грязно их прикончил, не посчитав нужным вложить достаточно силы в удар, чтобы убить с первого раза. Рявкнув что-то на своём сраном кашляющем языке, он крепче сжимает на её скулах пальцы, и Вэс сразу понимает, что будет дальше.
Когда кровь льётся ей прямо под ноги из рассечённой шеи, с которой на грязь валится голова, девушка с силой дёргается, ударившись об деревянный столб, к которому она привязана. Челюсть сводит от силы рвущихся наружу грязных слов, проклятий, бешеных криков, полных клокочущего внутри гнева. Гнева, не ужаса.
Ублюдская жестокость белок Вэс уже давно не удивляет.
— Ты учишься, девочка, — довольно смеётся командир. Та́ландс — так его звали, кажется. Вэс надеется, что с их грязно-эльфского языка это значит «гниль» или «мразь». — Уже не визжишь, как свинья. Молодец.
Дёрнув и отпустив её подбородок, эльф в тёмном тряпье с беличьим хвостом, притороченным к поясу, выпрямляется в полный рост и отворачивается от Вэс, принявшись раздавать свои кашляющие указания остальным остроухим выродкам. Из двух уродливых картин: отрубленной головы, откатившейся в сторону, и эльфского лица, которое могло бы называться красивым, даже несмотря на череду косых шрамов, рассекавших его скулы и лоб, — Вэс выбирает ту, что вызывает у неё меньшее отвращение, и глядит недвижимо на человеческий обрубок, изуродованный бордовыми пятнами, землёй и ужасом. Убирать трупы, валявшиеся неподалёку от неё, никто, разумеется, не спешит: из сожгут позже, когда проверят все дома, когда как следует отдохнут на руинах и утопят старые дома в огне. Позже. Когда Вэс как следует на них насмотрится, а трупы завоняют.
Неторопливо отворачиваясь, Вэс так и сидит, не поднимая головы, и из-под чёлки наблюдает за снующими туда-сюда белками, которые оказываются слишком увлечены своей жалкой добычей, чтобы обращать внимание на поджавшую колени к груди человеческую девчонку, сидящую на земле. До неё скоро совсем не будет дела, ей это хорошо известно, и Вэс тихо, смирно сидит без движения с завязанными за спиной руками, терпеливо дожидаясь нужного ей момента.
Маленький нож, свистнутый ею у эльфа, врезавшего ей по лицу, уже нагрелся от тепла её тела, спрятанный на пояснице под рубахой.
Скоро всё это для неё закончится.

+3

3

Твой дом разрушен,
И ты не нужен
Никому –
Спи и жди новую войну!

Его отряд в пути уже вторую неделю, почти без остановок и передышек, короткие привалы на сон не считались, даже добывать пропитание приходилось с трудом, слишком уж спешили отрываясь от погони и сбивая со следа. Вступать в бой не хотелось категорически. Смерть даже десятка dh’oine не стоили гибели и одного члена его отряда. Волк предпочитал играть на своих условиях, глупые риски вместе с юношеской горячностью и жаждой геройств не помогут выжить его народу.
Несколько десятков темных фигур отделились от леса, буквально выплыли единым потоком, чтобы хлынуть к небольшой деревеньке вблизи. Они узнали друг друга раньше, чем смогли заговорить, вскинув руки в приветствии. Желанная передышка разжала тугой узел скручивающийся в груди.
- Hael, Isengrim! - радостный голос, множество голосов. Странно, все еще чуточку странно видеть радость на лице столь многих из них, замечать тепло во взглядах, быть достойным такого внимания и признания. Но, вместе с тем приятно, при всей своей видимой холодности Волк никак не мог перестать примерять на себя роль старшего брата для каждого из них.
- Ceadmil, - на приветствие он отвечает сдержанно, почти сухо, но уголки губ слегка изгибаются, на один только момент - и этого достаточно. Крепкое рукопожатие завершающее объятьем и хлопком по плечу - один из очередных его воспитанников давно стал самостоятельным, но видеть знакомое лицо всегда приятно. Даже если происходит это последи деревни заваленной трупами, землю-то заливает кровь dh’oine, а не сородичей, хоть малая отрада для истерзанных душ Aen Seidhe, хоть толика платы за их города, жизни и будущее всей расы втоптанное в землю расплодившимися как клопы "однодневками".
Его отряд помогает стаскивать трупы для костра, похоже Исенгрим прервал давнего товарища на самом интересном, но не испытывал от того особого сожаления, если dh’oine мертв, то пусть таким и остается, ни клинок его, ни стрелы не щадя находили цель, рубили, пронзали, а их жестокость была не более, чем каплей в море, лишь крохотным ответом за все, что постигло их расу. Может быть Волк выросший по законам леса и не испытывал никакого довольства от пыток, прибегая к ним из необходимости, может, не жалел врагов, но бессмысленные игры с телами? Нет. Не про него, но выговаривать что-то Таландсу мужчина не стал, если на душе от того станет легче - пускай, если притупится боль и насытится душа.
Припасы в деревне судные, но они честно делят их между друг другом, разбивают впервые за долгое время палатки, часть отряда он сам отправляет собрать валежник, пусть времени уходило больше, но в отличие от людей в их руках не было топоров, деревня не страдали под могучими ударами, Исенгрим старался чтить заветы дриад, резко осаждая собственный отряд даже когда их принуждала к тому ситуация. Этот раз не был исключением, но спешить было в самом деле некуда, дым от костра ветер сносил в сторону, на мили окрест не встречался никто из живых, уж они-то об этом позаботились, а значит наконец можно было позволить себе расслабиться и поговорить о делах. Звуки Старшей Речи похожи на песнь, во всяком случае для него, не так давно ему пришлось неделю провести в городе, теряясь среди людей и не имея возможности поговорить с кем-то на родном языке. Казалось бы, что в той неделе когда пред тобой простираются века, а все равно его охватывало раздражение.
Расслаблено развалившись на перетащенном кем-то ящике, Исенгрим вытянул ноги, устраиваться в чужих перевернутых домах - не про него, хотя, он видел, кто кто-то из отряда вытащил даже кадку для купания и сейчас бегал за водой. К сожалению, в лесу была определенная проблема с поддержанием себя в удобоваримом виде. Почесывая шею и задумчиво смотря на хоть и тихий, но радостный балаган - он испытывал что-то в духе отеческого довольства. Все еще оставаясь самым старшим среди толпы молодежи волей-неволей начинаешь примерять на себя не только роль командира. Особенно в его случае. Но момент расслабленного довольства прервался, когда кто-то из новых капитанов Таландса притащил к уже сложенному костру что-то маленькое... кого-то маленького.
- Смотри, Волк, наше недавнее развлечение! - чужой яд и злость отзываются внутри тоской, похоже, они специально не используют Старшую Речь, чтобы девочка понимала где ее место. Не было смысла пытаться затушить пожар ненависти в сердцах, да и его оставалось глухо к участи любого из dh’oine, но раны его собственного народа, застарелое отчание и жажда мести - всегда находили в нем отклик. И сожаление, потому что все, что осталось их народу - жечь, бить, колоть, не зная жалости, пока еще дышат, пока еще руки держат оружие. Им не оставили выбора уже очень давно, многие десятки лет назад в самом деле, так что мог сейчас сделать Исенгрим? Ничего. Если чей-то белокурый ребенок станет залогом доброго сна кого-то из них - так тому и быть.
- Вижу, - она не интересует его ни капли, обычная девочка коих сотни, на прошлом постое он сам подстрелил троих детей примерно ее возраста и комплекции. Исенгрим лениво пошевелил пальцами на ногах, глянул на свои сапоги стоящие рядом, стоптанные и нуждающиеся в ремонте и тем обозначил все свое отношения к подобным развлечениям. "Белый кролик" вызвать в нем какие-либо чувства был не способен за отсутствием доспехов, оружия и трупов его собратьев за плечами. Возможность обсудить дальнейшие перемещения отрядов, шанс смыть с себя застарелую грязь - явно интереснее игр с кем-то вроде нее. Даже столб к которому та была прикована Волк только сейчас приметил, вспоминая, что рядом с девчонкой валялись трупы. Ладно, что с того, для эльфов то давно не испытание, так пусть и кто-то из dh’oine почувствует ту пытку на своем собственном опыте. Пока не сломается, надоев наконец его ученику.
- Ты как всегда не проявляешь и капли заинтересованности, - в голосе Таландса такое острое разочарование, что он невольно улыбается, только одним уголком губ, с уцелевшей стороны лица. Слишком специфично уж выглядит с таким лицом, а мимические жесты его теперь больше уродуют. Все происходящее болезненно напоминает о прошлом, когда-то он учил Таландса наукам, а тот ужасно расстраивался и все рвался фехтовать, да стрелять, совсем несносный, чрезвычайно активный мальчишка. Тоже обзаведшийся все новыми и новыми шрамами. Как и все его воспитанники.
- Squaess me, - не то, чтобы Исенгрим действительно сожалел о чем-то, но дань вежливости стоило отдать хотя бы в память о былом, - ты лучше скажи куда собираешься дальше? - краем глаза следя за девчонкой едва давит тоскливый вздох, как и ожидалось - командир отвлекся на игрушку, явственно потянувшись к ножу. Чужая ненависть могла бы обжечь, воспитанника она трогала, цепляла, сам же Волк не испытывал ничего.
- Пока мы еще останемся здесь, на несколько дней, нужен отдых, да и, как видишь, нам всем очень весело, - отрывистый нервный смех режет слух. Отвлеченно происходящее все же заставляет задуматься, не раскаяться и не сожалеть, но задуматься о том как и чем ныне живут некогда столь гордые Aen Seidhe - как и в каждый другой раз его охватывает грусть все же находящая отражение во взгляде и выражении лица.
Грусть, которую, вероятно, могут истолковать превратно.

+3

4

Затравленным зверем, не поднимая головы, чтобы не привлекать к себе внимание, Вэс глядит на ещё одну потрёпанную группу остроухих, внезапно появившихся в пределах её видимости. Совершенно ей не знакомые, своим облачением они мало чем отличаются от той бригады, которая всюду таскает её за собой, а беличьи хвосты на поясах, которые она кое-где успевает разглядеть, подтверждают её догадку: скоя’таэли. Ещё одни.
Их становится больше, слишком много для такого маленького места, и это очень, очень плохо. Досадливо прикусывая губу, Вэс ловит на себя на чувстве зародившегося то ли волнения, то ли испуга, холодным дуновением прошедшегося вдоль вспотевшей спины. Да, это страх, определённо он, его касание ни с чем не спутаешь: он холодком обдаёт внутренности, скручивает их медленно, но настырно, разыгрываясь всё сильнее с каждой минутой, он пальцами сжимается на горле, точь-в-точь как тонкие костлявые пальцы Таландса, и она заставляет Вэс смотреть тупым взглядом в землю, наклонять голову как можно ниже и прятать широко раскрытые глаза.
Ей становится страшно, когда она понимает, насколько паршивы теперь её дела: чем больше рядом с ней белок, тем труднее от них сбежать. Ей страшно, потому что в её выверенный план вмешиваются новые детали, полные неизвестности, опасности и неопределённости, и всё из-за них рушится, летит к гулям и сыпется у неё на глазах. Вэс ничего не знает об этих оборванных паскудах, но одного их несвоевременного появления оказывается достаточно, чтобы спутать ей все карты. И она всех, каждого из них уже за одно это ненавидит всей душой, гневным косым взглядом сверля.
«Катись отсюда к накерам, сучий ты сын», — мысленно заклинает Вэс, не моргая уставившись на того, чья рожа изуродована длинным косым шрамом, идущим поперёк. Точно ведьма или колдунья какая, она повторяет в голове своё заклинание, проклятие, которое должно отвадить всю кодлу от этого места, отправить их в леса иль на деревья или вообще ко всем кикиморам — лишь бы отсюда подальше, лишь бы не портить ей все планы и не вставать поперёк горла костью: Вэс и так несладко живётся. — «Катись, катись, катись! Проваливай, паскуда ты такая!»
Но такая паскуда, вдоволь наобнимавшись с ещё большей паскудой, никуда не уходит: наоборот, вместе с ней вглубь разорённой деревушки проходит остальная остроухая шайка, и всё, что остаётся Вэс, — это смачно и с чувством прошипеть тихо-тихо в гневном оскале:
— Сука!
И от досады топнуть ногой.
Она в полном дерьме, но от намерений своих не отказывается: другого шанса Вэс может попросту не дождаться, однажды разозлив своего мучителя настолько, что тот в очередном своём садистском приступе насмерть её зашибёт. Другой возможности улизнуть от занятых своими делами белок ей придётся ждать очень долго, потому что на стоянках в лесах мимо неё постоянно кто-то снуёт, а здесь она сидит в сторонке, подальше от остальных, где никому не будет мешаться под ногами, пока белки гребут свои жалкие трофеи и вытряхивают остатки былой роскоши из разгромленных домов. И, когда первоначальный страх всё-таки отступает, оставаясь внутри трепещущим волнением, но не мешая трезво мыслить, Вэс принимается смотреть по сторонам и подмечать, в какие места скоя’таэли заглядывают меньше всего, а куда совсем не смотрят, где их слепые зоны и как они распределяются по лагерю.
Всё становится хуже, когда её отвязывают и тащат за собой. Тогда у Вэс внутри второй раз что-то ухает вниз, обрывается, селя тревожные мысли: если сейчас её опять сделают главным шутом, она ни за что не сбежит. Но она не пытается сопротивляться, тащится покорно, как тряпичная кукла, и привычно уже падает коленями на землю, когда её толкают в спину перед тем самым шрамированным. Волк — это, видимо, его прозвище, но Вэс «паскуда драная» больше по душе. В своей голове она окрестила его именно так.
В его безразличии ей видится пренебрежение — реакция достаточно привычная, удивляющая лишь тем, что Паскуда Драная в своём равнодушии даже не отпускает в её сторону колкого, ядовитого комментария или довольной усмешки: они часто усмехались, эти остроухие, одним этим жестом выражая друг другу и похвалу, и одобрение. Молодец, мол, так и надо с этими «дхойне». Этому же наплевать на Вэс настолько, что та решается посмотреть на него исподлобья, глазами синими впиваясь в его лицо из-под светлой чёлки. Разглядывая пристально, внимательно вблизи и понимая лишь одно: этот слишком матёрый для того, чтобы пленные девки его впечатляли. Или заносчивый настолько, что даже видеть Вэс ему мерзко.
Таландс подобной брезгливостью не отличается: ему наоборот в вопросах развлечений человечьи девки даже милее собственных, и, к несчастью для Вэс, он-то не упускает случая проявить к ней заинтересованность. Хватая её за короткие волосы на макушке, он задирает её голову и прижимает нож холодным лезвием к щеке, так, чтобы острая сторона поблёскивала на свету у самого носа Вэс. Конечно, им всем тут очень весело, а ей особенно. Настолько весело, что она, скосившись на нож, поднимает глаза на Таландса с видом явно не впечатлённым, всего лишь молчаливо ждущим следующей его выходки.
Она настырная, — смеётся тот довольно, поворачивая голову к Паскуде Драной. Как будто хвастается скотиной, забавной псиной или ещё каким удачным приобретением. — Давно прирезал бы, но уж больно с ней весело. Всё время что-нибудь да выдумает.
Нож опускается ниже, жмётся к артерии на шее, и Вэс невольно сглатывает, отчего лезвие подрагивает. Таландс, видно, находит эту вскрывшуюся слабость приятной глазу, ухмыляясь.
Мразь.
Может, тебе её одолжить на время? С ней не соскучишься, вот увидишь. Будет пытаться прикончить тебя, когда ты ждёшь этого меньше всего.
Нет-нет-нет. Ей нельзя к нему. Ни к Паскуде Драной в личные игрушки, ни с кому-то ещё: ей нужно обратно к столбу, куда «поганую дхойне» сошлют, чтоб не мозолила глаза и не портила приятную встречу. Ей нельзя оставаться у кого-то под боком, нужно испортить игривое настроение, испоганить праздник, и пусть наказание не заставит себя долго ждать, но Вэс хотя бы подпортит своим поведением маленькую демонстрацию, вместо чего-то занимательного и хоть сколько-нибудь интересного опустившись до скучной банальщины.
Смачно сплёвывая Паскуде Драной под ноги — очень жаль, но Вэс до них чуть-чуть не достаёт, — она поднимает глаза на Таландса и с враждебностью выдаёт:
— А может тебе нахер пойти?
За что ожидаемо получает новую пощёчину, роняющую Вэс боком на землю. Нож эльфский ублюдок не заносит: Вэс научилась довольно чётко определять его настроение, чтобы знать, когда он действительно зол и готов её прикончить.
В голосе сверху слышится разочарование.
Ты можешь лучше.
Может. Но знать об этом всем необязательно. Она — обычная скучная дхойне, брыкающаяся, лягающая, безынтересная. Кого удивишь простой враждебностью, ядом и злобой? Она скучная, бешеная дхойне, и Паскуда Драная ничего занимательного в ней не найдёт: как не смотрел на неё, так пусть и дальше не удостаивает взглядом.
Когда Таландс вновь предлагает её в качестве смешной игрушки, Вэс, не поднимаясь с земли, вскидывает взгляд. Обычная дхойне. Пусть просто посадят её на верёвку, как скот, и точно так же к ней относятся. Не поворачиваясь в её сторону лишний раз.

+3

5

Сценка разворачивающаяся перед ним похожа на сотни других, все повторяется от раза к разу, кто-то молчит, кто-то кричит, одни практикуются в остроумии, иные умоляют и плачут. Исенгрима не трогают чужие завывания или яростная агрессия, взгляд девчонки разве что, внимательный и цепкий - что-то относительно новое. Только плевок и последующая детская выходка снова гасят тусклый огонек любопытства. Игры с ножом у горла, удары, пинки и оскорбления, "лучше-хуже", глупость какая, что вообще может сделать девочка в толпе врагов? Да ничего. Солдаты тоже ничего, даже самые оголтелые фанатики ломаются, Волк прекрасно знает, лучше прочих, что у каждого "патриота", каждого "героя" - свой предел, муравейник, так сказать, уравнивал абсолютно всех, ни чины ни происхождение - не подмога. Любое, самое сильное, волевое и упрямое существо можно сломать - было бы желание и время. Трудно вспомнить сколько раз уже приходилось объяснять столь простую истину.
- Довольно, - Исенгрим встает одним резким движением и смех летящий со всех сторон стихает. Его раздражает шум, суета, все бессмысленные игрища, особенно когда к подобным глупостям пытаются привлечь его. Отряд толком не отдохнул после перехода, он сам хотел жрать, спать и наконец отмыться, а не возиться с чужой игрушкой, тратить время на dh’oine и слушать крики и визги, которые обязательно будут если не остановить Таландса сейчас. Просто так он ведь не прирежет, скучно, и его-то бывший ученик скучным считал за прагматичный подход, а всю ночь быть на концерте воющего "белого кролика" пытающего изображать из себя не жертву, а хищника? Исенгрим пас.
- Исенгрим, но... - хмурое выражение, лицо перекошенное - два красавца друг напротив друга. Но встречаясь с его тяжелым жестким взглядом бывший подопечный отступает, смиряется, отводит взгляд, сплевывая и делает шаг в сторону от пленницы, в то время как сам Волк приближается и пинком перевернув девчонку на спину - наступает одной ногой, ближе к шее, опасно и всем весом, прекрасно зная, что маленькой сопле не извернуться будучи придавленной, не оттолкнуться - руки все еще связаны. Широкая улыбка Таландса, впрочем, преждевременна. Его собственный отряд напряженно следит за происходящим, предупреждающие взгляды, оружие на виду. Авторитет Волка и его воля для них неоспорим и если кто-то в том усомнится, то пощады не будет даже своим.
- С юных лет я учил тебя не играть с добычей, но ты так ничему и не научился, даже загнанная в угол крыса будет бороться, - Исенгрим снимает с пояса кинжал и наклоняется к девчонке перерезая путы. Каждая их встреча - одно и то же, а ведь один из шрамов на лице Таландса оставлен вот такой же жертвой, такой игрушкой. Учишь их, учишь, а потом хоронишь, потому что снова позволили эмоциям взять верх, снова решили поиграть там, где следовало бить, резать, колоть - без остановок, поблажек, без капли раздумий. Ногу он убирает размышляя пространно не переломал ли чего мелкой и получится ли хоть как-то донести до упрямого товарища самые простые, прописные истины. Как же надоело заниматься воспитанием молодежи когда там уже и вода подогрета, часть отряда даже шмыгнула вероломно вперед командира наслаждаться "благами цивилизации", впрочем, сам ведь выдрессировал - не ждать, не медлить, суметь организоваться самостоятельно, без его командирского пинка. Научил на свою голову, да. Еще бы с Таландсом было все столь же просто и легко, но тот был упрям почти как Йорвет, а это уже диагноз близкий к безнадежному.
- Что ты делаешь? - раздражение в чужом голосе мало интересует, коротко брошенное "учу" и скрип зубов - тоже. Последние три дня окончательно лишили его сил и выдержки, у каждого свой предел, даже Железный Волк имеет свойство уставать, сейчас гордый Aen Seidhe хотел только покоя, а не цирковых представлений среди собственных подчиненных, а Таландсу следовало за столько лет запомнить как себя вести в его присутствии, не расслабляясь на роли "командира".
- Продолжишь в том же духе и какой-нибудь "белый кролик" тебя однажды достанет, - брошенный им кинжал входит в землю прямо рядом с головой девчонки. Захочет схватиться - пускай, бросится на него - получит стрелу от его самого параноидального помощника, уже наглаживающего лук и внимательно смотрящего за происходящим. Рванет к мучителю - глядишь на одну бестолочь в мире станет меньше, убить не убьет, а мозг, может, работать заставит. Решит струсить и проигнорирует такую "прекрасную возможность"... и, возможно, Исенгрим все же обратит свое внимание на кролика, а не Таландса.
После того как наконец доберется до еды и воды. Раскурит трубочку у костра.
И не забудет о существовании этого самого кролика. И запал на попытки вправить мозг бывшему члену отряда - не погаснет окончательно - уже век скоро, а все как маленький. Исенгрим душераздирающе зевнул. Кролик не была забавной или веселой, она была простой dh’oine, той, у кого нет особых шансов завоевать его внимание, в отличие от самого Таландса. Так что, в каком-то смысле, весело все же было, но только ему самому за счет сколь бестолковых самоуверенных молодых эльфов.

+3

6

В какой-то момент Вэс решает, что всё идёт совсем против плана. В ту самую секунду, когда шрамированный эльф вместо того, чтобы махнуть на неё безразлично рукой, подаёт голос и поднимается с места — тогда она решает, что всё летит под откос. Ей не нужна эта тишина, не нужно обострённое пристальное внимание всех собравшихся: если до этого часть привычных к надоевшему представлению белок лишь редко поглядывала в их сторону, то теперь к троице устремляются абсолютно все взгляды, поблёскивающие в свете костра. Теперь округа стихает, оставляя только отдалённые голоса увлечённых совсем другими делами эльфов, и всем становится интересно продолжение представления, внезапно пошедшего не по сценарию.
Всем, накер их дери, ужасно интересно знать, как в этот раз поступят с Вэс.
Она инстинктивно сжимается при чужом приближении, и в этом — её ошибка. Удар ноги приходится прямиком в солнечное сплетение именно в тот момент, когда Вэс вся, окаменев, напрягается, и это делает эффект ещё болезненнее, выбивает воздух и заставляет зажмуриться, успев только кашлянуть и скорчиться в спазме. Её не просто переворачивает — швыряет на спину, и на какое-то мгновение у Вэс перед глазами всё размывается, явственно оставляя в голове только две мысли.
Ей дьявольски тяжело вдохнуть.
А эта мразь бьёт больнее, чем Таландс.
О, она успевает сравнить. Это выходит как-то непроизвольно: когда Вэс распахивает глаза, пялясь в чернеющее небо, она подмечает занятную деталь. Удар у Таландса был таким же тяжёлым, только когда его вела ярость, наливала руки и ноги, добавляя им веса. Паскуда Драная пинает её совершенно, казалось, беззлобно: либо удар так хорошо поставлен, либо ненависть в нём настолько глухая и зачерствевшая, что бросок камня был бы нежнее, чем столкновение с ней.
У Вэс пропадает желание устраивать спектакль. Его отбивает — буквально, и, когда тяжёлая стопа наступает ей на грудину, наваливаясь с весом всей туши, испуганное сердцебиение её выдаёт. Ей страшно от мысли, что она перегнула, слишком переусердствовала с протестами, которые только Таландс находит весёлыми. Паскуда Драная не церемонится, не играется, не угрожает ей — он так же серьёзен, каким бывает её главный мучитель, когда внезапно теряет охоту к забавам, и это Вэс улавливает очень быстро. Сдавленные лёгкие, больно впивающийся в спину спрятанный нож и обезображенная уродская фигура скоя’таэля доходчиво объясняют ей, что к чему.
Вэс сглатывает, присмирев, но кое-что остаётся неизменным, несмотря на опасность. Она не выглядит, как жалкая запуганная девчонка, которая вот-вот начнёт молить о пощаде и в панике реветь. Она только смотрит прямо и пристально. Ждёт.
И, засопев, непроизвольно отворачивает голову, когда рассечённое шрамом лицо вдруг наклоняется к ней вместе с кинжалом. В это мгновение слабости Вэс прощается мысленно с жизнью, всю свою смелость оставив за чертой неизбежности смерти, — и неожиданно для себя облегчённо, свободно вдыхает, понимая, что тяжесть неожиданно отступает с её груди. Руки больше друг к другу не прикованы, не натираются верёвками — те, перерезанные, сами спадают с запястий и разваливаются на жгуты, — и больше её ничего не держит. Не понимая, в чём уловка, Вэс украдкой бросает быстрый взгляд на Таландса, и всё понимает по его мрачному, недовольному лицу.
Её действительно не тронули.
«Белый кролик» — это её Паскуда так зовёт? — снова переворачивается набок, упирается в землю руками и, чуть приподнимаясь на локтях, дышит тяжело, надсадно, глубоко, заставляя себя постепенно прийти в себя. Кинжал Вэс поначалу попросту не замечает. Только потом, перестав неопределённо таращиться в одну точку перед собой, она фокусирует взгляд на заурядной рукояти и застывает в раздумьях. Косится настороженно в спину Паскуде Драной и пытается разгадать подвох.
Провокация? «Убей, если хочешь» — но Вэс не может. Хочет — но не станет. И мысль о том, чтобы броситься на кого-нибудь в отчаянной, самоубийственной попытке отомстить, её даже не посещает. Ненависть её жизни не стоит, и прежде всего она освободится, выживет, выберется отсюда. А потом — расплатится с каждым из них. Когда вокруг не будет толпы остроухих шакалов, а Вэс — в самом центре.
Ей бы пригодился такой кинжал. Он выглядит получше добытого ею ножа, и лезвие у него наверняка острее, прочнее, лучше. Он даже выглядит больше, и с ним Вэс в бой не побоялась бы сунуться. Но у неё уже есть один нож, и брать себе этот — слишком подозрительно. Таландс, конечно, любит рисковать, но даже он не лишился мозгов настолько, чтобы позволить своей пленнице носить оружие, которым та в любой момент может его убить. Если Вэс возьмёт этот кинжал, с неё не спустят глаз, ей не дадут его держать у себя просто так.
Пускай подавится своим сраным кинжалом.
Выпрямляя руки, Вэс садится, так и оставляя рукоять торчать из земли, и кто-то по сухому велению командира подхватывает её за локоть, рывком заставляя встать. Сцен она больше не устраивает: раздражённый и явно раздосадованный испорченным развлечением Таландс отправляет её прочь от себя, и Вэс, несмотря на боль во всём туловище, умудряется даже порадоваться своему успеху. Ценой отбитых рёбер и лёгкого испуга она всё-таки добивается своего. Привязанная к тому же столбу, она остаётся в отдалении от остальных белок, служа для них тем самым раздражающим элементом, присутствие которого стараются замечать как можно меньше, чтобы не портить себе приятную встречу с товарищами.
Трупы от неё всё же убирают: никому, видно, не по душе терпеть с ними соседство, и запахом мертвечины никто наслаждаться не хочет. Скорее всего, оттащив, их сжигают где-нибудь вместе с остальными телами, чтобы не привлекать на запах крови ночных тварей и падальщиков. Вэс, в сущности, наплевать, что белки делают с убитыми: она здесь всё равно не намерена оставаться.
Когда в деревне окончательно темнеет, а костёр остаётся главным источником освещения, его свет до Вэс даже не добирается: окружённый большей частью сразу двух эльфских бригад, он заслоняется столпотворением из силуэтов в оборванной одежде, которые теснятся друг к другу и что-то между собой непрерывно обсуждают на своём кашляющем наречье. На взгляд «паршивой дхойне», компания у них выходит слишком тихая. Человеческие сборища Вэс кажутся более громкими, весёлыми и живыми. Эти же как будто вполголоса балакают, хотя смеются вполне искренне и естественно, почти как люди.
Что куда важнее, делают они это не менее увлечённо. И, кажется, действительно забывают о Вэс.
Сидя к ним лицом, она притворяется прикорнувшей, уронившей голову на грудь и дремлющей прямо так, у столба, тогда как руки за спиной пробираются за пояс потёртых штанов, медленно выуживая спрятанный нож. Место, где он вжимался в поясницу, болезненно щиплет — кажется, нож всё же успел несколько раз неприятно в неё впиться, — но Вэс готова потерпеть это неприятное обстоятельство. Так же медленно, еле-еле, она разворачивает рукоять в ладони и, забираясь рукой под верёвку, опутывающую её поперёк груди вместе со столбом, принимается не глядя пилить. Осторожно, аккуратно, жгут за жгутом, она роняет их разрезанными, непрестанно следя из-под светлой чёлки за развесёлыми посиделками у костра, за эльфскими спинами, прижатыми друг к другу плотными рядами, и за тем, чтобы никому из них не пришло в голову обернуться.
Когда верёвка падает целиком, у Вэс внутри тоже всё на секунду обрывается от испуга. Словно сейчас, именно в этот обманчиво успешный момент, все белки обернутся на неё разом, всё пропадёт и разрушится — прямо сейчас. Замирая, она глядит перед собой в страхе, чувствуя дрожь волнения в руках, ждёт, что на неё вот-вот обратят внимание, — но ничего не меняется. До неё всё ещё нет никакого дела, никто не оборачивается к остову разрушенного дома, и все до ужаса увлечены каким-то общим обсуждением.
Ничего не меняется, когда Вэс осторожно подаётся вбок. Когда, плавно опираясь на руку, отодвигается от столба, приподнимаясь на корточках, и когда мягко, без резких движений, проплывает вдоль дома, сворачивая за него.
Она не просто сидела, варившись в своей ненависти: от этой практики Вэс отказалась давно, вместо слепого отторжения научившись слушать, что происходит вокруг. Привязанная к столбу, она следила за всем, что происходит вокруг, ловила, выхватывала отдельные фразы из разговоров (большая часть которых была ей непонятна) и следила за тем, кто и куда расходится. Она имела представление о том, как Таландс расставил своих часовых, о многом уже зная из опытов предыдущих наблюдений. О, она многое узнала об этом ублюдке. Больше, чем мать родная про него расскажет.
Обогнув несколько близлежащих домов, чтобы обойти деревню и выйти к той её части, что примыкает к лесу, Вэс тратит на промедление всего несколько секунд, чтобы убедиться в отсутствии наблюдателей, а после ныряет на цыпочках между деревьями, молясь про себя всем богам, чтобы под ногой не оказалось листьев или веток. Несколько часовых должно быть именно здесь, в лесу, и прошмыгнуть мимо них, — самое сложное. Присаживаясь у самого основания массивного ствола, Вэс задирает голову и в тишине опасливо прислушивается, присматривается к округе. Луна этой ночью ещё не полная, кое-что даже можно разглядеть, но это на руку не только беглянке.
Луна, в конце концов, светит всем.
Вэс уже собирается устроить перебежку до следующего дерева, отчаявшись найти часовых, и уже приподнимается на ногах, чтобы рвануть вперёд, как вдруг улавливает краем глаза движение и мгновенно садится обратно. Тёмный силуэт эльфа выплывает почти неслышно, совершенно для Вэс неожиданно, и у неё от такой внезапности сердце уходит в пятки настолько, что она едва успевает спрятаться, осторожно карабкаясь так, чтобы чуть обогнуть дерево и спрятаться за ним. Но острый беличий слух её, кажется, всё же замечает, и теперь Вэс его чувствует. Ужасающе неслышное приближение неизбежного, которое настигнет её, как только эльф дойдёт до дерева.
Вэс вжимается в своё укрытие так исступлённо и беспомощно, словно может при должном усилии обратиться в мох и срастись с корой, стать незаметной настолько, что её не отличишь от дерева. Закрывая голову руками, стискивая нож в руке, она вся сворачивается клубком в древесных корнях, переставая даже дышать и вознося бесчисленное множество мысленных молитв. Если её здесь найдут, ей придётся убить эльфа хоть этим ножом, хоть голыми руками. Если её найдут, ей останется только надеяться на удачу и скорость, а пока — на то, что Мелитэле над ней смилуется.
«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — умоляет она беззвучно. Отчаянно. С самой истошной надеждой, на какую способно человеческое сердце.
Пожалуйста, пусть ей хотя бы один раз повезёт.
Когда момент неопределённости всё же затягивается, Вэс решается умолкнуть в своих мысленных воззваниях. Открывает зажмуренные глаза, осторожно глядит вокруг и замечает часового уже далеко от неё, продолжающего свой бесшумный маршрут и уплывающего тёмным очертанием прочь.
Вэс поднимается над корнями легко, как пёрышко. И, бешеными глазами выхватывая последнее движение миновавшего её наблюдателя, шмыгает прочь, оставляя примятую траву укрытия позади.

Отредактировано Ves (2020-01-19 17:10:00)

+3

7

Девочка умная, хорошая, тихая девочка, не бросается, не хватается за ножик, медлит, выжидает, не рискует напрасно. Жить хочет, больше, чем перерезать чужую глотку. Жить. Какой разумный в самом деле крольчонок попался Таландсу на сей раз, даже удивительно становится, бывают и вполне толковые dh'oine, редко, но даже их маленькие выродки оказываются... занимательными. Впрочем, недостаточно для кого-то вроде самого Волка. Позевывая тот направляется к бадье, перевязь снять сложнее всего, оказывается и правда устал, пальцы слушаются плохо и когда из отряда выделяется тот самый лучник, с коротким, почти лающим именем - Лин, он лишь прикрывает глаза благодарно кивая, справиться с заклепками и ремнями тяжело, если шел на пределе сил, а среди своих Железный не пытается казаться совершенно идеальным и способным на все, красивый образ, конечно, хорош, да вот только в жизни от того лишь больше проблем, ошибок и сложностей, ему же подобное только мешало, все должно быть подчинено логике, порядку и прагматичной рациональности.
Впрочем, дальше он справляется уже сам, стаскивает рубаху, передавая ее и штаны кому-то, не особо разбираясь с неудачниками вытащившими на сей раз короткую соломку и повинность стиркой. Не только воды натаскали, даже в котелке нагрели, приятна такая забота, когда же Исенгрим потянулся за губкой и мылом прихваченными в чьем-то доме, то их успели перехватить раньше, Волк не удержался от короткого смешка, иногда забота иных из отряда походила на его собственное обращение с детьми в свое время, постоянный присмотр и отслеживание нужд. Странно оказаться самому в подобном положении, странно, но так приятно, быть не одному, быть не обезличенной фигурой, а командиром, своим, близким и дорогим. Это возрождало в нем чувство той большой семьи, огромного числа братьев, среди которых именно ему повезло оказаться страшим, семьи, что забрали dh'oine.
Мочалкой орудуют так, словно пытаются содрать кожу, но Волк терпит, ох уж этот юношеский энтузиазм и чрезмерная забота, мыльная пена и теплая вода приводят его в совершенно сонно-отрешенное состояние, думать забывает о всяких белых кроликах, бестолковых воспитанниках играющих со смертью и собственных обязанностях выглядеть большим, сильным и самым суровым на мили окрест. Хочется просто растянуться во весь рост, раскинуть руки и провалиться в сны рассматривая звездное небо. Очередная роскошь которой лишена их раса, всего лишены, дома, свободы, права жить спокойно, голоса, воли. Растоптаны, уничтожены, жалкие несчастные, убогие осколки былого величия, выживающие как только могут, убивающие всех без разбору, потому что человеком больше, человеком меньше, какая собственно разница? Проклятые dh'oine плодились даже быстрее тех самых кроликов, в то время как их становилось с каждым веком все меньше и меньше. Мучительно меньше, в чудовищных соотношениях.
Чужие пальцы зарываются в темные спутанные пряди, намыливают, трут, но в этот раз в разы осторожнее, и то верно, драть еще и волосы командиру - уже перебор, а потому под своеобразный массаж и очередную порцию горячей воды подлитой в бадью Исенгрим почти вырубается, приваливается к деревянной стенке и в себя приходит уже только когда его тянут вверх за руки, встряхивается, коротко благодаря за помощь и заботу, кутается в какое-то покрывало, ближе к темноте становится холодно, не удерживается от тихого, едва слышного смешка, когда кто-то и на голову ему что-то накидывает, принимаясь высушивать мокрые волосы и садится ближе к костру, штаны находятся не скоро, но в одном из домов нашлись почти по размеру, коротковаты слегка, похоже никого с его внушительным ростом больше в деревне не нашлось, а после натягивает рубаху, а вот она если не обращать внимание на рукава - вполне неплоха. Даже новые сапоги стащенные со свежего трупа вполне добротные, не отдают еще вонью чужих ног и гораздо лучше того кошмара, что приходилось донашивать ему последние несколько месяцев.
Мародерство перестало вызывать хоть какие-то эмоции уже много лет назад, возможно благодаря привычке охотника, что добил - то твое, кожа, меха, мяса, кости, все шло в дело, все было полезным, так и dh'oine мало чем отличались для него в этом свете, просто очередная добыча, что-то можно использовать, кошель с монетами, на удивление, если отправлять кого-то из молодых или договариваться с городскими о покупке необходимого, вещи на смену, какие-то мелочи лесным жителям совершенно не доступные. Исенгрим точно не мог организовать ванны из малахита посреди бурелома, а сигать в ледяные горные реки зимой дураков не находилось, а уж поиск тех самых мест для зимовки - то еще испытание, просто так уже не остановишься, снега и дожди беспощадны. Волк вздыхает и включается в общий разговор, обсуждение дальнейших перемещений сменяется обычной неспешной беседой, тихими шутками, рассказами о буднях, давно заведенным среди молодых обменом какими-то мелочами. Исенгрим щурится и тепло рассматривает их всех, каждого оказавшегося в общем кругу у костра, принимает протянутую трубку и мешочек с курительными травами. Хорошая ночь, спокойная, наполненная светом звезд и близостью от которой на сердце становится теплее.
Волк меняет уже третье нечто служившее в чьем-то доме полотенце, но волосы все еще остаются влажными и неприятно липнут к телу,да и зябко в самом деле, но все вяло-текущие, неспешные размышления прерывает матерный выкрик с края лагеря. Исенгрим привычно подхватывает оружие, собираясь уже отдать приказ разобраться в происходящем, но один из часовых уже подбегает к лагерю, держа в руках... разрезанные путы. Волк привычно проверяет вооружение, находит взглядов возвращенный кинжал, успокаивая себя тем, что не могла такое произойти по его вине, а потом переводит тяжелый взгляд на впавшего в истерику Таландса. Ночь начиналась так хорошо, а теперь как всегда, удар кулаком в живот заставляет воспитанника сложиться почти пополам и заткнуться наконец. Исенгрим предпочитает спрашивать сам о том как и когда они сменялись, кто последним видел треклятого хитрого кролика. Когда Таландс пытается возмутиться - Волк указывает ему на место одним только взглядом, допустить такую промашку, когда за их отрядами шла погоня? Поразительная безалаберная глупость порожденная слишком долгой борьбой исключительно с бесполезными селянами, что они могли против слаженной работы отрядов? Ничего. Даже ранить не успевали никого, когда оказывались вырезаны как свиньи. Но это обманчивое чувство собственного превосходство слишком сильно отравляло разум, опьяняло ложным ощущением всесилия и непобедимости. Если великовозрастный ребенок не очнется наконец, то угробит весь свой отряд таким поведением. Исенгрим разберется с этим позже, пока следует найти крольячатину, может быть, повезет и ее сожрут в лесу дикие твари, но если она сможет добраться до dh'oine, то следом придут их отряды и выживать станет сложнее. Нет, ничего невозможного, но Волк предпочитал обходиться без лишних сложностей там, где это возможно, особенно когда можно избежать угрозы для собственного отряда.
- Много следов, паршиво, - оказавшись у того самого столба, Исенгрим присел рядом, не давая остальным приблизиться, под светом трех факелов в самом деле с его глазами было не сложно уловить малейшие детали, но, чтобы сложить общую картину - нужно время, и хотя ребенок никогда не сможет быть быстрее их "летучего отряда", но сколько тех троп в лесу, сколько возможностей спрятаться, улизнуть. Паскудство-то какое. Исенгрим даже куртку накинуть не успевает, так и приходится идти прямо в рубахе, следопытом он был лучшим в отряде, может быть, Йорвет мог обойти его в стрельбе из лука, на равных держаться в ближнем бою долгое время, но никто из двух отрядов не читал следы так, как "дикая тварь из дикого леса", воспитанник законов выживания и вечный охотник.
- Треть отправится со мной, остальные вернутся в лагерь и на всякий случай подготовят все для отхода, - перевязь занимает свое место, меч на поясе, налуч с луком за спиной. Кожаные ремни впиваются неприятно, неудобно, но думать о комфорте некогда. Почему каждый раз когда он хочется просто отдохнуть случается какое-то новое дерьмо?

Эльфы расходятся в указанные им направления, лучшие охотники, что есть в двух отрядах, но везет, подумать только, снова ему, следуя за примятой травой и зорко отслеживая сломанные ветви и потревоженную вечернюю росу, продвигаясь медленнее других - он оказывается вознагражден. Место с примятой травой, словно какой-то зверь устроился на лежку... или маленькая девочка пыталась свернувшись клубком казаться как можно меньше. Умно. Узнает кто был здесь на посту - врежет кретину. А будь то какой-то диверсант? Хочется всех в строй поставить и провести воспитательно-разъяснительные работы. Распустились без его пинков. Размякли, привыкли к спокойствию, привыкли, что Исенгрим дразнит dh'oine собой и своей группой, появляясь в разных местах, нанося удары не только по деревням, но небольшим сторожевым заставам, тем самым позволяя другим отрядам перемещаться спокойнее.
Треклятый белый кролик, ему даже трубку пришлось бросить там, у костра, хорошую, добротную. В пыль кинуть сорвавшись на шум. Следить за чужими перемещениями не так уж и сложно, только вот девчонка действительно шустрая, но не быстрее длинноногого эльфа, вот только когда фигурка человечки становится различимой, они оказываются, на удивление, достаточно далеко от лагеря, а рядом становится заметна бурая тень на четырех лапах. Ох, как же хотелось Исенгриму пристрелить девку, но нет, он сказал, что приволочет ее к Таландсу - значит сделает, живой притащит. На бегу снимать лук с налуча неудобно, хорошо еще его композитный красавец был собран в боевое положение, а стрел в колчане почти с два десятка. Накладывая первую стрелу Волк не сбавляет в беге, перепрыгивает через угловатые корни и выпуская в полет острый стальной наконечник довольно ухмыляется слыша повизгивание и быстро стихающий скулеж, один готов. Если здесь стая и их окружат - как-то не хочется куковать ночь на дереве, от такого позора не отмоешься.
- Bloede arse, чертов кролик, несешься варгу в пасть, - совсем обезумела дура, эльфы могут убить быстро, а вот быть растерзанной клыками и когтями - удовольствие ниже среднего. Подумать только, довела до ругани даже его! Только один эльф мог похвастаться подобными талантами, а тут dh'oine. Ухватить за воротник - оказывается сложной задачей, но швыряет он мелкую себе за спину резко, отбрасывая на добрые несколько метров, успевая выстрелить дважды, один раз вхолостую, зато попав на второй раз. Пора бы убираться отсюда, если они по одиночке попадутся в пасть волкам - та еще будет потеха. Нет, по правде оказавшись на высоте, крепкой добротной ветке и с луком в руках - Волк и стаю перестреляет как нечего делать, но то он, не у всех талант залетать на дерево с такой скоростью и таскать с собой колчан даже тогда, когда все, казалось бы, мирно и спокойно. Большей паранойей мог только Йорвет похвастаться.
Похоже, пока все, звучно засвистев в ночной тишине и услышав ответный присвист - Волк позволил себе расслабиться, мелькнули огни нескольких факелов, вновь послышался вой, рычание и откровенный скулеж, задорные крики. Разделают - добрые будут шкуры, да и волчатина хоть и жесткая, да не шибко вкусная, сгодится на время, им ли привередничать, а вот то, что звери подошли так близко к деревне - настораживает. Впрочем, у него осталось еще одно более важное сейчас дело. Кролик, которого следовало приволочь в лагерь.

+2

8

Свобода стреляет в голову, хлещет по пяткам плетьми и подгоняет Вэс: беги, беги, беги. Беги, пока силы есть, мчись что есть мочи, перемахивая резвым прыжком через коряги, уворачиваясь от веток, больно царапающих по лицу, отбиваясь от паутины, листьев, перескакивая через камни и только чудом умудряясь не приземлиться в прикрытую ковром яму, упав в которую, запросто можно подвернуть лодыжку. Вэс несётся прочь, награждённая всесилием, имя которому — бешеное, одержимое, исступлённое желание выбраться. Вцепиться насмерть в этот шанс, как бешеная псина вцепляется в палку, и рваться, рваться, не выпуская из зубов. Вэс бежит, не совершая ошибок, выделывая такие кульбиты, о склонности к которым она прежде даже не подозревала, и несколько раз уже готовится мысленно к тому, что вот-вот рухнет, запнётся, налетит на валун или голову расшибёт. Но Вэс бежит — невредимая, самим ветром подгоняемая, испуганно глядящая на проплывающий вверху полумесяц и даже оборачиваться не решающаяся. Перед ней есть только дорога вперёд, и всё, что сзади, всё, что за спиной, — верная смерть, которой она не пытается заглянуть в глаза, а просто улепётывает, как зверёк, вырвавшийся из силков. Несущийся напрямик к своей главной цели, уставившийся в темноту ночного леса широко раскрытыми, жадными, ошалелыми глазами.
У Вэс в голове — взрывная, кипящая смесь из ужаса и восторга, из радости нечеловеческой, беспорядочной и ядрёной, отравляемой боязнью именно сейчас, почти что в шаге от заветного спасения, — попасться, провалиться, вернуться туда, где её наизнанку вывернут за этот побег. Ей так жутко, смертельно страшно вновь оказаться там, в руках у белок, что никакая усталость не чувствуется, а ноги, будто не свои, несут её легко и резво.
Ей страшнее всего опять увидеть перекошенную рожу Таландса, а потому тёмный волчий силуэт Вэс совсем не пугает. Даже на уровне какого-то простого, житейского понимания, которое непременно должно было возникнуть у девчонки, всю свою жизнь прожившей в деревне среди рек и лесов, она возникшей опасности не сознаёт, как будто хищный зверь, почуявший забредшую к нему добычу, всё поймёт, войдёт в положение и не станет трогать беглянку. На крайней случай у неё есть нож. Тот самый нож, орудие её спасения, который жжётся в ладони, точно святой клинок какой-нибудь, заряженный жрецами Вечного Огня — им не то что волков, но и нечисть любую удастся сразить играючи. Этим ножом Вэс и намерена отбиваться, обретая невиданную доселе решимость — только её достаточно будет, чтобы сломать напополам хоть волка, хоть целую стаю. Так ей, по крайней мере, кажется, такой самоубийственной отвагой её в этот момент переполняет, бросая хоть варгу в пасть, но только не назад.
Вэс даже здесь ещё поборется.
Собирается это сделать, но оборачивается на голос совершенно рефлекторно, успевая подумать лишь о том, что звучать он здесь не должен. В ночном лесу не должно быть других голосов, кроме воя волков, и они… Не должны ругаться на эльфьем.
Нет.
Её всё же отбрасывает, рвёт назад, сбивая с ног, и Вэс шлёпается прямиком на траву, больно ударяясь об землю. Высокая фигура, похожая на человеческую, мгновенно вырастает перед ней, когда она, кривясь, приподнимается на локтях, и ей не приходится долго гадать, кто стоит перед ней. Эльф. Скоя’таэль. Стреляющий из лука точно так же, как десятки остроухих выродков, похожих на него, своим телом почему-то загораживающий Вэс от бегущего хищника, чей предсмертный скулёж слышится на пару мгновений позже. Беглянка не дожидается, когда на неё обратят внимание, сразу же приподнимается в полуприсяде, чтобы ускользнуть прочь, пока эльф отвлечён на волка, — никаких благодарностей, белки не спасают людей из чувства благородства, и этот исключением не будет. Они пришли за ней.
Под звучный свист она не просто встаёт — срывается с места, как лопнувшая струна, бросаясь смазанным очертанием за ближайшее дерево, откуда видит слишком яркие в темноте огоньки, развевая рот в приступе не просто ужаса — отчаянной, бешеной паники. Они догнали её, пришли за ней, нашли её, и эти расплывчатые огоньки, мелькающие вдалеке, сгущаются вокруг, как в каком-то кошмаре, пляшут, трясутся по всем сторонам. Вэс уже не выбирает направление — просто истошно бросается в единственную сторону, где огоньков и голосов пока нет, но, сделав всего несколько рваных шагов после резкого разворота, упирается взглядом в того самого эльфа, добравшегося до неё первым. С длинными, спутанными волосами и белой рубашкой, в редком свете особенно заметной. Делающей его каким-то привидением или смертью, явившейся по её душу.
С которой Вэс не собирается встречаться в этот день.
Буксируя по земле, она с оленьей прытью внезапно кидается в сторону к другому дереву, оббегая его и петляя вокруг третьего. Останавливается вдруг, чтобы резко сменить направление и выскочить, — но снова видит того же эльфа, преследующего её по пятам в этой странной, придурочной погоне, в которой Вэс вихляет и скачет без какой-то чёткой системы, а с единственным намерением закружить белку так, что его затошнит, а она сможет вырваться из этого лабиринта, не получив стрелу между лопаток. Комья земли вылетают из-под её истоптанных башмаков вместе с травой, листва скользит под ногами, и в какой-то момент былая удаль изменяет ей: путаясь в собственных ногах, Вэс на бегу спотыкается обо что-то и едва не налетает на массивные корни носом, с трудом успевая выставить руки перед собой, но теряя в падении нож. Коленки саднит — должно быть, она их стесала, порвав штаны, — а грязные ладони больно щиплются, когда Вэс, торопливо перевернувшись на спину, мешкается и неловко отползает назад, надеясь снова подняться. Пока кора не врезается в спину, а макушка — в древесный ствол.
Её зажали в угол.
— Стой!
Выставляя ладонь перед собой, Вэс в отчаянии выкрикивает всего одно слово на выдохе. Запыхавшаяся, красная, с бешено колотящимся сердцем и сбивчивым, грузным дыханием, сейчас она являет собой по-настоящему измученного пленника. Худого, грязного, потрёпанного, на одном только желании жить ещё умудряющегося шевелиться, изнурённого сумасбродным побегом. Только тогда, в этой короткой заминке она наконец замечает темнеющую борозду, наискосок рассекающую эльфское лицо. Только тогда она узнаёт его, успевшего чересчур близко познакомиться с ней за короткий срок и награждённого от Вэс сочным, нелестным прозвищем.
Паскуда Драная. Тот, от кого она вряд ли добьётся жалости, но кто видел, кто знает о том, что происходит в лагере. Кто эти зверские игры остановил, предлагая ей кинжал, кто не дал сделать из неё забаву для очередного вечера. Кто облегчил её участь хоть немного, пускай и дал по рёбрам так, что те до сих пор глухо ноют, — но ведь помог. Не пристрелил. До сих пор.
Ей больше не к кому обращать самые искренние, самые безнадёжные и безрассудные мольбы, кроме того, кто хоть немного над ней сжалился.
— Пожалуйста, — голос дрожит вместе с сотрясающейся Вэс, не опускающей обезоруженную руку. — Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, я прошу тебя! Я ничего вам не сделала. Я никому ничего не сделала, они просто забрали меня, перебив всех остальных. Я… пальцем никого из вас не тронула.
Брови мучительно изламываются, губы, ловящие обрывистые вздохи, глотают их невпопад, и Вэс правда едва не плачет. Рвущиеся наружу непрошенные, горячие, неподдельные слёзы ломают пронзительные интонации. 
— Ты же видел… Что он со мной делает. Я не хочу обратно. Прошу тебя, я не хочу обратно, умоляю! — рыдания всё-таки прорываются, льют беспорядочно по щекам, — я просто хочу выбраться. Я ничего никому не скажу, клянусь, я просто хочу выбраться из этого кошмара и всё! Я ничего не сделала, ничего! Отпусти, пожалуйста, прошу. Отпусти.

+2

9

Настоящий кролик, прыгает, петляет, задыхается, но не останавливается, прыткая девчонка стремится сбежать, запутать, заставить потерять из виду, сбиться. С ним такое не пройдет, Волк терпеливый охотник, старый и матерый, ему таких кроликов переловить пришлось много, всех мастей и расцветок, скалящих зубы и плачущих, испуганных и упрямых. Но они всегда остаются кроликами, а он - всегда волк, во многих смыслах. Очередной рывок слишком отчаянный, Исенгрим даже не запыхался толком, только легкое раздражение поднялось в груди, вертлявая, ловкая, быстрая. В ней всего слишком много, она вся слишком - для какой-то обычной dh'oine. Так не должно быть, их дети никогда не отличаются чем-то особенным, даже подростки.
Запинаясь, падая - кролик, наконец, показывает истинную суть dh'oine, привычной ему добычи, одной из множества жертв. Но на окрик Волк реагирует, легкий зудящий интерес заставляет замереть, нож девочка потеряла (понятно, как разрезала путы, все еще удивительно, что она смогла спрятать оружие), а потому можно даже спокойно присесть на корточки рядом, оказавшись глазами на одном уровне, предварительно вернув лук в крепления за спиной. Всегда интересно наблюдать за жертвами вот так, не сверху вниз - напрямую, открыто и жестко. От того дергаются даже, пожалуй, того больше. Слова банальные в своем повторении, очередная dh'oine ничего не сделала, она просто живет там, где раньше жил его народ, что земля пропитана их кровью, а будущее лишено надежды. Маленький белый кролик умоляет со слезами на глазах.
Его младший брат тоже плакал, когда умирал, банально от дичайшей боли, сотрясался в его объятиях, хрипел и захлебывался кровью в мучительной агонии, пока Исенгрим так и не находил в себе силы подарить ему быструю легкую смерть. Помнил, как тот цеплялся, как выгибало дугой тело, предсмертные моменты самые страшные, самые жуткие, а еще будто растянутые в бесконечности, кровавая пена на губах, вспоротое брюхо, следы долгих пыток, обрезанные уши, переломанные пальцы. Чудовищная жестокость до которой даже додуматься было сложно, представить, что найдется такой ублюдок, способный так издеваться над жертвой.
Тогда еще совсем не "Волк" выл, скулил и орал срывая голос. Мир был несправедлив с ним его маленьким братишкой, тем самым, что в жизни никого не тронул, врачеватель и травник, он оказался в только собранном отряде только из-за волнения за них, за него самого, своего беспечно бросавшегося в драку старшего брата, верившего в собственную неуязвимость в горячке молодости. Все его терпение, весь его покой, вся вера в лучшее и самые светлые улыбки принадлежали только брату, с ним и ушли навсегда. С тем, кто не причинил вреда ни одному dh'oine, но позволил себе страшный грех - врачевать чужие раны. Но ни сорванный голос, ни проклятия, ни отчаянные, горячечные мольбы "живи, только живи" брата не вернули, не исцелили, не спасли.
Кролика тоже ничего не спасет, просто потому что так устроен мир, или они или dh'oine, другого просто не дано, в природе не может быть. Будь Исенгрим моложе, не похорони столь многих братьев и кузенов, быть может, дрогнуло в нем что-то при виде чужих страданий и слез, тогда он достал бы кинжал и ударил только раз, быстро, резко - девочка умерла бы мгновенное, не успев даже ощутить и осознать произошедшее. Милосердное убийство, этому он тоже научился, бить так, чтобы не дрожала рука и делать это всегда самостоятельно, зная сколь мучительно облегчать страдания подобным образом. Он мог бы, вместо голодного варга, даровать ей свободу, обезопасить собственный отряд и даже снести тело к общему костру - плодить в округе трупоедов и прочую нечисть эльфы обычно не стремились. Мог. Где-то с век назад.
- Naire, - голос его звучит с легким разочарованием, - никогда не умаляй врага, luned, - беспомощно простертые к нему руки перехватывает жестко, с силой, сжимая ладонями запястья, резво вставая и утягивая девчонку за собой, после чего без особой заботы или осторожности, заставляя развернуться спиной, заламывая одну руку в захвате и продолжая удерживать другую. Так будет меньше дергаться, прыти-то не занимать, а у него нет никакого желания снова слушать чужие мольбы, никто не услышал его, никто не услышал брата, вынужденного смотреть за убийством всех тех, кого он столь старательно лечил и оберегал от смерти.
- Твоя судьба зависит от Таландса, ты его добыча, принадлежишь ему, а не мне, - тогда этого разговора просто не было бы, Исенгрим просто пристрелил ее еще в деревне, быстро, четко, потратив лишь одну стрелу. Быть может, даже попав достаточно удачно для милости быстрой, хоть и болезненной смерти. Играть с кроликом Волк не собирается, хотя старые воспоминания и вызывают тошноту. Он не станет таким как dh'oine, никогда не станет, он пытает только если у него нет выбора, он причиняет боль из необходимости, не испытывая угрызений совести, ни малейших, равно как и удовольствия. Слишком многих Aen Seidhe постигла подобная болезнь, только вот одна только их кровь требовала платы, кровь братьев и сестер, разрушенные города, уничтоженное будущее, давно была пройдена та грань, когда невозможно было бы оправдать самые страшные зверства. Просто потому, что от места, где когда-то жил его прадед уже и остова не осталось, настолько хорошо dh'oine умели уничтожать все на своем пути утоления жадности. Сколько бы не сожрали - никогда не нажрутся, сколько бы не убили - никогда не остановятся. Так к чему сантименты в войне на уничтожение?
Ни к чему, да все равно были. В застарелой тоске при взгляде на свой народ, в тихом брезгливом отвращении перед такими вот кроликами, слишком умными, живучими, о, определенно, живучими. Участь незавидная, но выбирая между чужим ребенком и спокойствием воспитанника Волк, естественно предпочтет второе. Особенно если речь о dh'oine, маленькой и умненькой, умудрившейся обзавестись кинжалом и сбежать. Благо недалеко, если бы только ей далось избежать пасти варга - молола бы языком об отрядах все, что только упомнила бы, расписывая подробно расстояния и лица. Смешная ложь, не скажу, не выдам. Убийц и пленителей защищать бы стала? Чего только не скажешь ради выживания. И в вечной любви поклянешься, и в верности до гроба. До гроба пленителя, конечно, организовать который обязательно помогут.

На сей раз Волк вначале громко свистит, а после подражает "уханью" филина, отзывая остальных, если днем скоя'таэли распевают рулады и "весело щебечут", то в ночи учатся переговариваться голосами ночных хищников. Первыми на территории лагеря их встречают оставшиеся часовые, а после взгляд легко выхватывает фигуру спешащего навстречу Таландса. Волк бросает единственный короткий взгляд на "белого кролика", взгляд преисполненный легкого сомнения. Которое уступает перед холодной сосредоточенностью. Промашка командира снова гораздо более серьезная проблема, нежели жизнь одной маленькой dh'oine, во всяком случае - для него.

+2

10

Вэс до сих пор не может этого понять. За всё время своего заточения в эльфском плену (или, вернее сказать, в рабстве), несмотря на все многочисленные и старательные объяснения Таландса и каждого вшивого эльфа, не упускавшего случая плюнуть в её сторону харчком или словами, она до сих пор не может уяснить, что она сделала этим поганым тварям. Что. В чём она виновата перед ними, раз они все считают это какой-то сраной праведной войной, а каждый удар ей по почкам — абсолютно заслуженной платой за то, что Вэс родилась без острых ушей. Что сделала им лично она, за что они сожгли её родной дом и перерезали семью, друзей, знакомых, всех? Чем она заслужила эту ненависть, эту нескончаемую месть и пытки, удовлетворяющие только чужое паскудное желание видеть и чувствовать, как кто-то беспомощный бьётся у них в руках?
Что она сделала этим выродкам и за что они ненавидят её?
Сначала это было лишь непониманием. Отчаянным, как у ребёнка, на которого кричат, не объясняя причин, а он лишь стоит и сносит это, не осознавая вины. А после превратилось в бешенство. В протест, в ответное сопротивление, в ответную войну, в ненависть и желание пустить кровь в ответ, сделать каждому из них во сто крат больнее, чем ублюдские остроухие сделали ей. Она пальцем не тронула ни одного из них, но они взяли её в плен и принялись пытать. За это она каждого из них хочет убить, и это — справедливая война. Для Вэс всё просто, без размытых понятий и обобщений: эти эльфы делают больно ей, и она сделает больно в ответ.
Они заслуживают. Не она.
Они заслуживают, и это не она сделала их врагами — врагами сделались они, когда швыряли её в грязь и избивали, когда насиловали, истязали и заставляли смотреть, как человеческие головы слетают с плеч.
Это они стали для Вэс врагами.
Сдёрнутая со своего места и больно схваченная за руку, она, зарёванная, скалится незримо для самого эльфа и бешено дёргается, трясётся вся, как одичавшая, пытаясь вырваться из хватки, которая только больнее её заламывает. Как паучья сеть, стягивающая тем туже, чем яростнее из неё выпутываться.
— Я никому не принадлежу, паскуда ты драная! — свирепо огрызается, как будто правда может ему что-то делать, трясёт грязными светлыми волосами и бьётся, как дичь в силках. Как кролик. — Ни ему, ни тебе! Вы, мрази, не хозяева мне, но вы возомнили себя хер знает кем и думаете, что можете обращаться так с людьми! Выродки!
Слёзы иссыхают у Вэс на щеках, застывают неприятными солёными дорожками, стянувшими кожу, и больше не льются. Злоба хорошенько их выжгла из глаз.
Она утихает лишь на время, видя бесплотность собственных попыток и молчаливо коптясь внутри от собственного гнева, щедро подогреваемого безжалостными обвинениями. Она винит себя, она винит эльфов, винит Паскуду, всех на свете, и она так искренне ненавидит весь этот поганый, уродливый, гнилой мир вокруг, что для взрыва, который окончательно сорвёт крышку у этой печки, хватить одного щелчка.
Этим щелчком становится кулак, прилетающий ей по скуле.
Выпущенная из чужих рук, Вэс падает в который уже раз на землю, слыша над собой свирепые, вкрадчивые угрозы Таландса, но не разбирая толком ни одну из них. Ей не нужно слышать его, чтобы предугадать последствия, не нужно понимать, чтобы всё знать заранее. Она просто видит перед глазами уже знакомую картину того, как он будет её избивать, орать и рычать, а после схватится за волосы, едва не вырывая их клоками, и примется драть её до боли, хватая сзади за горло и сжимая тонкими пальцами так, что Вэс начнёт задыхаться. Над ней вновь надругаются так, что ей будет больно даже лежать, свернувшись комком, и понадобится ещё много времени, чтобы она снова смогла начать ходить, не чувствуя резей.
Хуже уже точно не будет.
Поэтому, когда её хватают под руку и рывком задирают, заставляя подняться, она без опаски залепляет Таландсу по лицу в ответ, полоснув отросшими ногтями в надежде выдрать ему глаза. Раздаётся вымученный рык, её хватают под руки, скручивают, но она продолжает вырываться, только чтобы ударить кого-нибудь ещё, сделать больнее, огрызнуться, заставить их ощутить на себе хотя бы частичку того, что приходится переживать ей. Вэс заламывают руки и гнут её к земле, но она дёргается и, задирая голову, глядит в упор на эльфа с лицом, перечёркнутым длинным шрамом.
— Я ненавижу тебя!
Это он вернул её в ад. Это он виноват за всё, что происходит здесь, что будет с ней происходить. За все пытки, на которые он обрёк её, за все истязания, за выдранные волосы, за боль — виноват во всём он. Им с Таландсом платить предстоит поровну.
— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ПОГАНАЯ МРАЗЬ! Ненавижу! — Вэс хрипит и вопит, задыхаясь от ярости, бурлящей и клокочущей, лопающейся внутри пузырями, пока её насильно упирают лицом в утоптанную землю, об которую она скребётся щекой. — Я убью тебя! Ты слышишь? Я УБЬЮ ТЕБЯ! УБЬЮ, Я КЛЯНУСЬ! УБЬЮ!
Перед богами, людьми и сраными эльфами Вэс клянётся — она прикончит его своими собственными руками. Паскуда со шрамированным лицом не сдохнет раньше, чем она разорвёт ему горло зубами, и ему придётся дожить до того дня, когда она размозжит Таландсу голову. А после — доберётся до него.

+2


Вы здесь » The Witcher: Pyres of Novigrad » Библиотека в Оксенфурте » [1265] On your knees!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно